Сен-Санс

Сен-Санс

«У девочки обязательно должно быть музыкальное образование!»
6.11
На шестилетие мама сделала странный подарок: записала меня в музыкальную школу. Вообще-то, я хотела котёнка.

Смысл подарка был категорически непонятен. Да, у нас стояло пианино в большой комнате. Но по его клавишам уже бегали, округлившись яблочком, руки моей старшей сестры. Я ни разу не проявила к этому процессу ни малейшего интереса и была уверена, что именно безразличие гарантирует свободу. «У девочки обязательно должно быть музыкальное образование», — отрезала мама. И я поняла, что музыкальное мучение неизбежно. Надо было сразу позиционировать себя чёртом, c младшей группы детского сада, вот что я вам скажу. Во всяком случае, обошлось бы без жертв среди педагогического состава детской музыкальной школы города Алушта.

Я очень хорошо помню этот день: вот мы идём с мамой по Заречной, двориками. На клумбах сохлая трава, пахнет изабеллой и приближающейся осенью. Солнце бледное. Вдруг звучит мамина новость, и солнце становится бессмысленным кругом, а привычная мне реальность ломается. И я с удивлением обнаруживаю, как легко это происходит. Дальше я иду уже по огромной трещине — вот тут моя прекрасная, моя любимая жизнь с беготней, драмкружком, танцами и кружком юннатов, с качелями и прыгалками, с ежедневным постом у калитки с 16:45 до 17:00 в ожидании папы, а тут — горькая судьба старшей сестры, по нескольку часов в день седлающей триоли. Я всё еще держу мамину руку, я люблю ее, как и прежде, и она меня любит так же. Но эта любовь не мешает ей отдать меня в рабство черно-белому, не злому, но и не доброму монстру, крышка которого так больно падает на пальцы. Монстру, который заберет мое детство. Наоборот: любовь ко мне диктует это. Мне не больно, я просто не могу поверить, что это случилось.

Через неделю, к собственному удивлению обнаружив на прослушивании бездну музыкальных дарований, я была принята в школу. На открытом собеседовании, где присутствовали и родители, ученикам предстояло выбрать, какому инструменту посвятить свое будущее. Когда подошла моя очередь, я метнула взгляд на шкафы с большими черными кофрами и заявила: «Аккордеону!» — «Он же огромный! — не сдержалась мама, сидящая в последнем ряду. — Нет-нет, — обратилась она уже к преподавательнице, — мы записаны на класс фортепиано! Она шутит».

Учительнице по классу фортепиано, кстати, ее имя — одно из немногих, которые не отложились в моей памяти, я была послана в наказание за что-то страшное. Она просто не хотела это осознать. Своим абсолютным безразличием к инструменту и предмету, я выводила её из себя настолько, что орать и щелкать деревянной линейкой по моим пальцам она не стеснялась даже в присутствии мамы. Впрочем, однажды я зачем-то ее порадовала и выучила «Чибиса». И сыграла его с таким чувством, что учительница одарила меня взглядом, достойным человеческого существа. Не важно. Год я закончила так плохо, что, казалось, мама должна засомневаться в необходимости делать из меня хорошую девочку.

Я-то, ясное дело, не отчаивалась — колокольчики свободы трезвонили и манили. Но и мама не сдавалась. Выяснилось, что, пока я доводила до инфаркта пианистку, она, за моей спиной, вела переговоры с преподавателем по домре Надеждой Яковлевной Костенко.

Надежда Яковлевна что-то во мне разглядела или просто ей была симпатична мама — в общем, она согласилась позаниматься. Когда мы встретились впервые, я словно вернулась в мир, который почему-то в последний год не загружался, — Надежда Яковлевна смотрела на меня взглядом, в невозможность которого я чуть было не уверовала: с простой и обычной человеческой любовью. Дала домру в руки, медиатор, объяснила, как с этим управляться, и была очень довольна моими пробами. Потом она показала тремоло — его я без труда повторила легкой, свободной кистью, и, похоже, это стало абонементом в филармонию ее сердца: «Глазам не верю!»

Первый год старалась. Болели мозоли на пальцах, но я терпела. Штудируя гаммы, закаляла беглость пальцев. И продолжала радовать Надежду Яковлевну, разучивая андреевские народные вещицы. Она играла композиции, которые планировала дать мне на растерзание в будущем. Очень хотелось Свиридова и Сен-Санса.

В какой-то момент — я даже не заметила — мама перестала разрешать гулять с друзьями, потому что я не успевала выучить задание по музыке. Не всегда удавалось попасть во Дворец пионеров на танцы, кружок юннатов пришлось устроить дома, а в театральный я могла ходить лишь по выходным. Воруя у одной школы в пользу другой, я ни там, ни там не успевала, и чувствовала, как порох кончается. На все-все-все-все школьные праздники я вынуждена была таскать с собой домру, потому что мое выступление в глазах преподавателей было гвоздем программы. Реакцию одноклассников я предпочитала не анализировать.

Первые академы я отыграла прекрасно. Научившись манипулировать вниманием взрослых еще в детском саду — конечно, конечно, ведь я лучше всех читала стихи, танцевала и играла козу в «Кошкином доме», — играя академконцерты, я открыла для себя большую сцену. Смейтесь сколько угодно. Торжественно неся свой профиль, я выходила на середину сцены, останавливалась у стула выступающего, поворачивалась к залу со счастливейшей улыбкой на лице, коротко, но с глубоким почтением кланялась публике, после садилась, закидывала ногу на ногу, укладывала правильно инструмент, бросала взгляд на аккомпаниатора и уверенно начинала. За артистизм всегда было 5.

К третьему классу остался только он. Во-первых, от отсутствия врожденного трудолюбия (да-да, чтоб заставить себя работать, я по сей день разглядываю фотографии беднейших кварталов Дели), а, во-вторых, я не болела музыкой. Я ею просто не болела! Уже в начале третьего класса Надежда Яковлевна через несколько минут после начала моих вступлений отворачивалась от сцены и прятала лицо в классный журнал. Она уже не верила в меня, и я знала почему. Мы с ней были заложницами нашего теплого, многообещающего прошлого. Она готова была честно вкладываться в честного музыканта, я же была подделкой, шулером, халтурщицей. «Лебедя» Сен-Санса я окончательно выучила наизусть за ночь до академконцерта.


Весна. Из окон школы видны усыпанные миндальным цветом алуштинские холмы. Ирина Владимировна, аккомпаниатор, уже исполнила первые два такта проигрыша, — я их не слышала. Отвлекаюсь от весны на ее многозначительное покашливание. Она играет снова, а я опять за окном… Слышу шипящее праведным ядом: «Соберись!» — и пропускаю вступление в третий раз. Надежда Яковлевна выходит из зала.

Открытием главного кошмара, кажется во втором классе, стала та самая учебная дисциплина, что призвана развить мой слух и музыкальную память — соль-фед-жи-о. «Ведь я не знала, что слова "сольфеджио" и "суицид" — синонимы», как заметила недавно подруга, — я тоже это не сразу поняла. На каждом новом занятии я закипала, силясь расслышать слова Таисии Михайловны. Отчетливо виднелась лишь разница между скрипичным и басовым ключом. Но не так страшен доминантсептаккорд, как необходимость намалевать его на нотном стане, — многие поймут, о чем я. Когда Таисия Михайловна наигрывала то, что расслышали мои уши, класс ревел от смеха. И это нисколько не помогало мне понять, каким чудом звуки из воздуха превращаются в ноты.

Начало сентября. Окно маленького кабинета сольфеджио выходит в крымский двор, увитый виноградом. Таисия Михайловна проиграла диктант — класс определил тональность, размер и, кажется, количество тактов. Она проиграла его снова. Потом еще раз — и вышла из класса. Я смотрю в окно на подрумяненную перезревающую виноградную гроздь. Я хочу эту гроздь, в отличие от диктанта, ее хотеть приятно. Взбираюсь на подоконник, открываю маленькую форточку, высовываюсь в нее, тяну руки, дотягиваюсь — она в моих руках — пытаюсь влезть обратно. И не могу. Не могу обратно влезть — плечи мешают. Класс смеется — я злюсь и упираюсь коленками в оконное стекло. Оно трещит и крошится, и мои белоснежные колготки с ажурным рисунком рвутся на коленке. Я чувствую это и плачу. За моей спиной стоит Таисия Михайловна. В очередной раз тяжело вздыхая, она пытается понять, ей-то за что послан этот «бестолковый, рыжий, шебутной чёрт в голубых бантах»? Я представляю себе картину, открывшуюся зрителям, и хочу вместе с ними хохотать. Но плачу. Это были мои первые капроновые колготки, я любовалась ими почти два года, прежде чем мама разрешила их надеть.

Еще были выступления школьного оркестра народных инструментов, в котором я играла роль главного шоумена, как Гаркуша в «Аукционе». Право носить банты любимого цвета я пыталась отстаивать, всякий раз участвуя в выступлениях, но тщетно. В минуты, когда оркестранты отстраивались, а рабочие сцены коммутировали провода, Петр Яковлевич, дирижер, внимательно отслеживал, чтобы микрофоны были от меня подальше — я никогда не учила свою партию. Зато если снимали телевизионщики, моя физиономия всегда бывала рекомендована для веселых крупных планов. «Полина, — обращался Петр Яковлевич к первой домре оркестра и лучшей ученице в школе, — у тебя есть запасные белые банты? Наша прима снова в синих». Мне повезло лишь однажды, но в то выступление нас никто не снимал.

Полиной Егошиной меня стыдила и мама, и преподаватели. Дескать, вот на кого равняться нужно. Пока ты ищешь, как отлынить от важной работы, она по четыре часа в день совершенствует в себе звучание струны, развивает чувство септ и всех остальных аккордов. До чего правы были мои хулители, я поняла на одном зимнем академе. Как всегда, опаздывая, понимая, что не успеваю разогреться, я залетела в класс, раздеваясь на ходу. Полина сидела неподалеку от входа, под рогатой вешалкой, и, разогреваясь, бегала пальцами по грифу. Я не заметила, как это вышло, но здоровая металлическая рогатина, увешанная зимней одеждой обрушилась вершиной прямо на ее головку. Когда мы извлекали Полину из-под завала, она плакала. От боли, конечно. Но еще и потому, что там, поверх шуб и курток, уже летали заключения Надежды Яковлевны и аккомпаниатора, что играть она сегодня не сможет. Не сможет, думала я, вот же повезло! И в ответ на мои мысли из-под шуб выплывали всхлипы.

На самом деле, мне было за что любить музыкальную школу. Даже тогда, когда я ее просто ненавидела. Параллельно со мной по классу фортепиано занималась Маша Тоечкина, моя одноклассница по общеобразовательной школе. Она научила меня слышать ноты в слогах имен, различать цвета дождя и выуживать музыку из хаоса. Иногда мне кажется, что благодаря ей, а вовсе не уроку музыкальной литературы я научилась слушать инструмент и понимать, что музыкант настолько реален, насколько он безумен, а безумие музыканта — самое разумное из всех. И нет такого процесса, которому стоило бы отдаваться без волнения.

Ожидая очереди на сцену, она всегда сидела с закрытыми глазами, открыв их, поднималась к роялю, словно присматривалась к нему по дороге, сев перед инструментом, прежде чем приступить, примеряла ладони к клавиатуре, и как бы точно по заданному ни звучали первые аккорды, она прислушивалась к ним, будто доктор, анализирующий тоны сердца.

Я сменила два музыкальных инструмента и четырех преподавателей; в разные периоды тех лет несколько раз окрылялась идеей музыкальной карьеры, но легко прощалась с нею. Я научилась делать многое «через не хочу”, быстро преодолевать большие расстояния, опаздывая то на танцы, то в драмкружок после музыкальной школы или перед ней; развила способность не слушать, что мне говорят, возмужала как лгунишка; всякий раз придумывая, куда бы пойти вместо музыкальной школы, полюбила краеведческие музеи и районные библиотеки, надышалась йодистым запахом моря, гуляя по набережной, посмотрела впервые «В джазе только девушки”, стоя в открытых, ибо страшная жара, дверях кинотеатра «Шторм» почти весь фильм; возвращаясь из музыкалки вечерами, наловчилась забрасывать уличных кошек в открытые форточки домов — и ни разу не была застигнута на месте преступления! И когда я рассказывала Маше об этом, над моей головой нежно звенели разноцветные стёклышки — так она смеялась.

Школу я закончила с одними тройками, отучившись в общей сложности восемь лет. В моем аттестате уже никогда не появится какой-то важный штамп, потому что я забыла вовремя сдать в библиотеку пару хрестоматий. А первые несколько лет после выпуска мои ноги старательно обходили ее двухэтажное каменное здание. Рассматривая аттестат, мама очень деликатно попыталась намекнуть на возможность поступления в музыкальное училище, но я предложила ей сделать это самостоятельно. И решительно двинулась в сторону давно отложенной мечты: записалась на баскетбол.

Продолжение следует…

Он — «грубо говоря, одаренный ребенок»
Сейчас Ваня Потемкин учится в 7 классе в школе искусств ДШИ «Вдохновение» — обычной московской школе дополнительного образования. И в 7 классе общеобразовательной. И там и там чувствует себя очень уверенно и весьма смело говорит о себе. Есть подозрение, что Ваня вырастет большим музыкантом, во всяком случае, стремится он именно к этому.
13 Ноября 2012
Так сказал директор музыкальной школы
Александр Герман, директор московской музыкальной школы №8, рассказал, зачем детям нужно музыкальное образование. Уже 30 лет директор лично принимает детей в школу, вдохновляет на подвиги, спорит, убеждает, выпускает и провожает "профессионально подготовленных непрофессионалов".
13 Ноября 2012
Кому учение, кому — мука
Главная заслуга музыкальной науки, постигаемой в детстве, по мнению идеологов, в том, что музыка делает человека Человеком. Хорошее музыкальное воспитание — залог большого музыкального вкуса, а занятия развивают усидчивость, внимание и память. Соня Янсон вспомнила личную историю, поговорила с учениками и выпускниками обычных московских музыкальных школ и даже с директором одной из них.
31 Октября 2012
Ещё материалы этого проекта
Вход через театр
«Театр на набережной» — государственный образовательный центр детского творчества, на сцене которого сегодня идут 25 драматических спектаклей, получивших международное признание.
23.04.2013
Инструмент познания мира
Театральное воспитание многим родителям кажется чуть ли не панацеей от социальных и образовательных бед своих детей.
23.04.2013
Кому учение, кому — мука
Главная заслуга музыкальной науки, постигаемой в детстве, по мнению идеологов, в том, что музыка делает человека Человеком. Хорошее музыкальное воспитание — залог большого музыкального вкуса, а занятия развивают усидчивость, внимание и память. Соня Янсон вспомнила личную историю, поговорила с учениками и выпускниками обычных московских музыкальных школ и даже с директором одной из них.
31.10.2012
Полезный вкус олимпийских побед
Школьные олимпиады — практика, максимально полезная для любого ботана. Это качественное умножение и закалка интеллектуального арсенала будущего гения, и способ поступить в ВУЗ без экзаменов.
26.02.2013