Тень собаки

Тень собаки

Самыми удачными были рисунки, где Том лежал, а самой удачной фотографией — лохматая собачья тень.
9.06
Теги материала: рассказ

— Собака? В доме? Она же пахнет! — говорила бабушка. В бабушкином детстве собаки жили на псарне, лошади на конюшне, люди — в усадьбе. А потом семья, почти без вещей, бежала от крестьянского погрома. От усадьбы и псарни остались воспоминания и уверенность, что собаке в доме не место.

И собака появилась в маминой жизни, когда у неё уже было двое детей.
Моя старшая сестра Оля тут же заявила, что Том будет её приданым. А я почувствовала себя бесприданницей. Впрочем, до замужества было ещё далеко, и я решила: «Поживём, увидим».


Гуляла с приданым я. Мы скатывались с седьмого этажа наперегонки по лестнице. Я прыгала через ступеньки: две, две, две, потом три. Том радостно покрикивал, когда его заносило на поворотах. Если я отставала, он лаял: «Скорее! Бегом!» На шум выходили соседи, и Том охотно забегал к ним в гости. А я долго искала его, звоня в двери их квартир: «Простите, к вам случайно не заходила моя собака?» Я не любила звонить по квартирам, поэтому старалась не отставать и прыгала через ступеньки: две, две, две и три.

Мы неслись в лес. Летали по кустам, и на длинных ушах чистопородного спаниеля оседали стаи лютиков. Мы бежали к фонтану, и Том медлил немного, а потом со всего маху плюхался и плыл за палкой. Вылезал в два раза похудевший и бежал ко мне — отряхиваться.

А зимой, вечером, когда вороны уже рассаживались по березам, мы бродили, я — задрав голову кверху: из нашего леса были видны звёзды. Мы стучали палкой по деревьям, и сонные птицы взлетали, недовольно крича.

С Томом было нестрашно. Стоило ему заподозрить кого-то в недобрых намерениях, он начинал глухо рычать неожиданно низким баритоном, а если человек приближался, я сообщала, как бы между прочим: «Собака кусается». И люди боялись спросить даже дорогу или который час.

Мы росли вместе, но Том быстрее. И очень скоро он стал относиться ко мне снисходительно. Постепенно я перестала пристёгивать поводок: так я могла хотя бы делать вид, что иду по своим делам, а не по собачьим. Пёс меня терпел, как терпят назойливых младших сестёр. Я то рисовала, заставляя его долго сидеть неподвижно, то сверкала ему в морду вспышкой. А он глядел на меня осоловелыми глазами: «Может, хватит?» Самыми удачными были рисунки, где он лежал, а самой удачной фотографией — лохматая собачья тень. «Правда, гениально?» — приставала я ко всем с этой фотографией. «Да. Но было бы лучше, если бы собака всё-таки попала в кадр», — отвечали мне.

Вечером мы делали уроки: Том приваливался к моим ногам тёплым задом, заставляя сидеть смирно, и ворчал, если я пыталась выбраться. На самом деле мы ждали маму. И едва на лестнице слышался лифт, пёс нёсся к двери и из сварливого хозяина превращался в щенка.


Он любил маму. Он любил её запах и норовил стащить её платья и спать на них. Он брал сторону мамы во всех конфликтах: просто вставал у её колена и облаивал всех, кто пытался ей возражать. Он любил её смешной свист. Свистеть мама не умела, у неё получалось какое-то жалобное «фю-фю-фю». Но стоило прозвучать этому «фю-фю-фю», как наш прохвост объявлялся из-под земли, хотя до этого я могла полчаса звать его хорошо поставленным благородным свистом.

Однажды, когда мамы долго не было в Москве, он услышал нечто похожее на мамино «фю-фю-фю». Он заволновался, заметался, и я долго объясняла ему, что это не мама, что это кто-то другой, как мама, не умеет свистеть. Том меня не слушал, долго не мог успокоиться, а потом как-то разом сник, загрустил. А через несколько дней выяснилось, что он оглох на одно ухо.
Нам казалось, так будет всегда. Днем мы будем бегать в лес собирать лютики и купаться в фонтане, а вечером будем ждать маму. Но мы росли. И первым вырос Том. Однажды всем стало ясно, что Том должен позаботиться о продолжении рода.

В роду у Тома все были ужасно породистые: и мама, и папа, и бабка, и дед, и даже прабабка, и прадед, и так до седьмого колена. Мы стали звонить в клуб.
Оказалось, прежде чем жениться, наш лопоухий неуч должен получить охотничий диплом, чтобы не посрамить ни маму, ни папу, ни деда, ни бабку и так до седьмого колена.

За дело взялся папа. Неделю он ходил по каким-то инстанциям и в конце концов получил из психоневрологического диспансера разрешение носить оружие. Гордый продемонстрировал он нам эту справку и сказал: «А теперь научите собаку».
Но поди научи собаку поднимать птицу на крыло посреди Москвы.

В магазине «Олень» мы купили куропатку. Дичь «наследила» вокруг дома и затаилась под балконами. А на балконе седьмого этажа стояла я и держала взлетное устройство для куропатки — удочку.

Тома выпустили. И он пошёл по следу, как ходили его породистые мама и папа, дед и бабка, и так до седьмого колена. Это было красиво даже с седьмого этажа, где стояла я и держала свою удочку.
— Молодец! Охотник! — комментировали из окон соседи.
И вот Том настиг куропатку.
— Улетай, птица! — крикнула моя сестра.
Куропатка дернулась и взлетела. Но невысоко.
— Томочка умница! Томочка молодец! — обсуждали соседи.
— Да, улетай же, чёртова птица! — вопила моя сестра.
Но птица не улетала. Она зависла в метре над землей и летала кругами. Она была ужасно тяжёлой. И мне стоило большого труда ею взлететь. О том, чтобы улететь в небо, не было и речи. Удочка гнулась и норовила сломаться.
— Томочка охотник! Как он поднял птичку! Вы видели? Нет, вы видели?
А Томочка ничего не видел кроме куропатки, которая на бреющем полёте проносилась над головой, а потом возвращалась…
— Послушай, а может, мы переживём без породистой невесты? — спросила мама, когда Том расправлялся с куропаткой. — Ты-то сдашь экзамен, а папа?


Потом выросли и ушли из дома мы. А мама, папа и Том делали вид, что живут как прежде. Папе это удавалось, а Том… Целыми днями он ждал маму с работы и, соседи жаловались, выл.

Как-то у родителей остановились знакомые. И мама попросила, чтобы среди дня с собакой погуляли. Знакомые долго собирались и искали поводок, а Том уже бежал в лес и пугал там ворон, но лапы за ним не успевали, потому что знакомые все искали и искали поводок. И когда он наконец на поводке выскочил из подъезда… выпрыгнула его душа.

Передние лапы неловко подвернулись, и он упал. Его принесли домой, и ещё час он сосредоточенно смотрел на дверь — не хотел умирать без мамы.

Постепенно из квартиры исчезла шерсть, через месяц меня перестали обнюхивать встречные собаки. А тень… Иногда мне кажется, что тень бежит рядом. Особенно, когда я перепрыгиваю через ступеньки: две-две-две-три.

Ещё материалы этого проекта
Гордая двойка
Татьяна Ивановна монотонно и гнусаво нараспев диктовала нам про уток. Про то, как они живут, как откладывают яйца, как плавают, как летают. Мне понравилось, если не считать того, что я прямо чувствовал, как неправильно всё это пишу.
19.11.2009
Про то, как жизнь Пучеглазой Рыбки изменилась к лучшему
В роду у Рыбки все были пучеглазыми – и папа, и мама, и сто тридцать пять братьев и сестёр, и даже бабушка с дедушкой – их портреты Рыбка видела в семейном альбоме.
04.06.2009
Моё трёхцветное счастье
На обочине сидела старушка. Хиленькая, маленькая. Она держала котёнка. Трёхцветного. Крошечного, намного меньше даже самой маленькой старушки.
16.07.2009
Странное происшествие
Встало движение на дорогах. Машинистки не могут печатать, банкиры – считать, прачки – стирать, а покупатели потеряли всякий интерес к покупкам. Все, как дети малые, смотрят в окна, не летит ли кто-нибудь.
06.08.2009